| СИНЕЕ | апреля 20, 2009 |
|---|
Все так же стояла перед глазами стена, которую, кажется, тронь – и увидишь, как она, рассыпаясь на мелкие кусочки, откроет скрытое за ней пространство из чувств, событий и быстрых движений. Но это было как в перевернутом бинокле: как ни тянись, рука ничего не нащупает перед собой… Лишь глаза устанут смотреть, смотреть, смотреть туда, где на самом деле ничего нет.
Путь был долгим и однообразным, несмотря на частую смену средств передвижения. Сначала день (а может, несколько дней – неважно) в душном купе с неоткрывающимися грязными закопченными окнами, пыльными проводницами на одно лицо, пьяными нудными пассажирами, в десятый раз пересказывающими свои серые биографии, которые, по сути, можно уместить между двумя датами на надгробии. Потом, после смены мутных вокзалов - несколько часов в дребезжащем автобусе с еще более грязными, чем в вагоне, стеклами. Ладно, хоть пассажиры молчат и смотрят в одну точку где-то за горизонтом… Потом раздолбанный пикап с продавленными скользкими и липкими сиденьями, запахом мочи, рыбы и бензина. Каждая неровность отзывалась ударом снизу, а небольшая яма заставляла крепко сжимать челюсти, чтобы не прикусить язык.
И все время нескончаемой лентой, словно покоцанной пленкой дешевого второсортного кинофильма, двигались мимо унылые тощие домики, бетонные, деревянные и ржавые металлические заборы, перекошенные столбы и – изредка – ажурные кружева линий электропередач. Еще - этот изматывающий звук дороги: еле заметный гул, рожденный как будто вживленным в мозг электродом, не дающий о нем забыть ни в шуме, ни в тишине, ни даже в обрывочном мутном сне. За время пути к этому гулу привыкаешь и даже перестаешь замечать, и, лишь когда вздрагиваешь от чего-то и просыпаешься в испарине – обращаешь внимание, что гул никуда не исчез, он поселился в голове и сверлит мозг методично, как вода хрупкий скальный грунт.
Мы вынули свои избитые тела из пикапа, подняли поклажу, расплатились с шофером и дальше пошли пешком вверх. Потому что дальше дорога кончалась.
Под ногами скрипели мелкие камни, хотя от усталости казалось, что на меня накатываются целые валуны. Небо было подернуто дряблыми рваными тучами, но даже в их промежутках наблюдалась лишь серая безжизненная каша, отчего нельзя было понять, которое сейчас время дня: то ли утро, то ли полдень, то ли вечер…
Мне вдруг показалось, что ты все задумал заранее: завезти меня на задворки цивилизации, измотать, а потом убить и сбросить со скалы. Или даже не убивая, сбросить. И меня никто здесь не найдет. Да и будет ли искать? В самом деле, кто бы мог подумать, что я, находясь всего несколько дней тому назад в своей квартире в центре мегаполиса, могла бы оказаться в этой дыре, под этим унылым небом, в этих пыльных расщелинах?
Перед глазами – та же стена, за которой – ничто.
В висках пульсирует кровь, но это всего лишь от непривычки двигаться с поклажей вверх, а вовсе не от того, что изменилось нечто и заставило кровь двигаться по венам быстрее.
«Все, я больше не могу!» - говорю я и плюхаюсь прямо на землю, и размазываю слезы, и молча смотрю на тебя снизу вверх. Мне обидно, но я так устала, что даже обвинять тебя в чем-то нет сил, не говоря уже о том, чтобы выразить это вслух. Стена мельтешит перед глазами и периодически заслоняет даже твое ненавистное лицо с небритым подбородком и чуть заметной улыбкой хитрых глаз из-под желтой бейсболки. Мне больно, страшно и обидно. И я буду вот так сидеть на этой земле, хотя, по правде сказать, после столь долгого и изматывающего сидения в этой дороге пройтись пешком – чистое удовольствие, и силы на это есть. Но обида за себя образует в горле непонятный ком, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Я обхватываю ладонями колени и тихо плачу, не глядя на тебя. Стена мутнеет из-за слез и дрожит в какой-то дымке.
Ты достаешь из кармана рюкзака камеру и, чуть приблизившись, делаешь несколько снимков меня сначала в профиль, затем в три четверти. Я стараюсь отвернуться, но ты ходишь вокруг меня кругами, как паук, и щелкаешь затвором. Стена раскачивается, и я начинаю куда-то сползать - наверное, в небытие, поскольку мне уже ничего не хочется, даже плакать.
Ты прячешь камеру, подходишь ко мне, берешь мой рюкзак и резко, взяв меня за обе руки, поднимаешь и прижимаешь к себе. «Осталось совсем чуть-чуть, глупышка. Мы же почти дошли!»
Я иду за тобой.
И вот, ты, останавливаясь, говоришь мне: «Смотри, мы пришли сюда».
И я понимаю, что мы на вершине. Внизу, до самого горизонта простирается море, над которым в голубом небе медленно плывут светящиеся розовым золотом облака.
Стена, которая все время стояла и заслоняла все, оказывается всего лишь жалкой пеленой, которую даже стряхивать не пришлось.
Я просто вижу, что небо под ногами, над этим морем, как и твои глаза передо мной – одного цвета.
